30 июня 2015 - 0 Comments - Интервью, События -

ВЗГЛЯД НА СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ. Интервью с продюсером фестиваля «Open Look» Вадимом Каспаровым.

Vadim-Kasparov-1-c-unknown

В преддверии открытия международного фестиваля «Open Look» — одного из старейших фестивалей современного танца в России, мы поговорили с его продюсером и основателем Вадимом Каспаровым о насыщенной программе этого года, о поддержке современного танца и его «качестве».

Анна Кравченко: Кто и как формирует основную программу фестиваля?

Вадим Каспаров: Программа формируется в течение года. В этом году мы сделали открытый прием заявок для зарубежных компаний. Через онлайн форму они представляли видео работ и свои резюме. И мы вместе с художественным руководителем фестиваля, Натальей Каспаровой, отобрали сначала шорт-лист, а потом участников фестиваля. В основную программу попало три проекта из восьмидесяти заявленных. Что касается таких хедлайнеров как «Netherland Dance Theatre» или «Korzo production» (последние в этом году у нас показывают премьеру) — мы сами видели их выступления. В этом году мы совместили наше желание показать зрителю то, что нам кажется важным на данный момент, то что мы хорошо знаем, и стремление показать что-то новое. Открытый прием заявок позволяет увидеть работы, которые мы никогда не видели, которые не показываются на стандартных международных фестивалях в Великобритании, Голландии, Швейцарии.

АК: В этом году у вас программе особенно много российских постановок – платформа «Russian Look». С чем связано такое повышенное внимание к локальному танцу и каким образом формировалась эта программа?

ВК: Раньше у нас был просто российский вечер в рамках «Open Look», потом мы стали проводить программу, которую назвали «Russian Look». И открытый отбор мы не делали, так как я в принципе знаю большинство российских коллективов, знаю кто что сделал новое. Кто-то мне нравится больше, кто-то меньше. Но в этом году мы впервые сделали то, чего никогда не делали. Я понял, что «Russian Look» нужно развивать более активно и формировать платформу российского танца, так как сегодня очень мало точек соприкосновения русских компаний. Фестиваль «Золотая маска» – это всего четыре компании со всей России. Гастролей по России мало, их достаточно сложно организовать, потому что нет государственной поддержки. Все расходы берет на себя либо компания, либо организатор. Поэтому зачастую привозить иностранцев было в 2-3 раза дешевле. Но все равно надо что-то предпринимать, и мы придумали схему, которую назвали «Национальная платформа современного танца и театра». Театр здесь подразумевается недраматический, то есть невербальный, визуальный театр. И мы использовали такую же систему онлайн заявок. Но в этот раз заявки отбирал экспертный совет, в который вошли представители театра «АХЕ», театра «Derevo», российские хореографы, которые работают за границей, такие как Митя Федотенко, Анна Озерская и танцевальный журналист Екатерина Васенина. Мы получили девяносто заявок, из которых отобрали двенадцать. Такая система отбора позволяет показать более или менее объективную картину. Мне было важно, чтобы программа «Russian Look» не была связана с моими личными предпочтениями. В программу этого года не попали некоторые очень хорошие и перспективные хореографы. Не попали потому, что работы, которые они заявили, оказались слабее остальных.

NDT-Cacti-c-Rahi Rezvani

Netherland Dance Theatre, «Кактусы». Фотография Рахи Резвани (Rahi Rezvani).

АК: А были ли ограничения по времени создания работ, то есть в заявке могли быть поданы работы, сделанные за определенный период времени?

ВК: Да, но не жесткие. Мы говорили о том, что это работы 2013 — 2014 года. При этом, это могли быть и премьеры. Например, Александр Пепеляев представит постановку, над которой ещё работает. Мы считаем, что такие хореографы как Пепеляев, должны быть в программе, потому что они формируют какие-то, тенденции и при этом имеют огромный постановочный багаж. Для нас «Russian Look» – платформа, в рамках которой мы должны встречаться друг с другом и которая показывает срез российского современного танца и визуального театра для западных коллег. Многие жалуются, что они российский танец совсем не знают. И «Russian Look», если удастся развить его дальше, может стать такой платформой. Этот год покажет, на правильном ли мы пути.

АК: По каким критериям вы будете судить об успешности этой платформы?

ВК: Успешность проекта не связана с финансами, она связана с атмосферой. Сумеем ли мы создать доверительную атмосферу между коллективами. За последние годы мы все замкнулись, каждый в своем проекте. «ЦЕХ» одно делает, мы другое. Мы стали не партнерами, а конкурирующими структурами. И мне не очень нравится эта конкуренция. Организаций, которые в России занимаются современным танцем, очень мало, по пальцам можно пересчитать. Я надеюсь, что «Russian Look» станет платформой прежде всего для нас самих. В этот раз, например, театр «Балет Москва» едет при поддержке Департамента культуры Москвы. Привезти двенадцать человек из Москвы и увезти обратно — это уже существенные деньги. А вот поддержка департамента позволяет эту гастрольную деятельность развивать, позволяет людям общаться. И нам важно создавать такие прецеденты. Та же Ольга Пона (Челябинский театр современного танца) выступает чаще на Западе, чем в Петербурге. Здесь она выступала последний раз лет 17 назад. Мы находимся в своеобразной внутренней блокаде. Платформа «Russian Look» рассчитана и на российских фестивальных менеджеров. И мы будем приглашать критиков «Золотой маски». Задача прежде всего в том, чтобы мы сами для себя стали интересны.

АК: Вы говорите про то, что российской компании легко выехать на Запад, но разве западные площадки с большой охотой принимают российские постановки?

ВК: В 1990-х такая тенденция действительно была: перестройка, гласность, современный танец. Мы были интересны, потому что мы были из «неведомой» России. Этот тренд сейчас сменился на противоположный. Сейчас Россия очень даже «ведомая». И с западными коллегами происходит не очень приятная история. Они готовы продавать сюда все, любые постановки. Но когда мы предлагаем в ответ привезти наши, они отказываются, ссылаясь на сложную экономическую ситуацию. Я им говорю: «Знаете, так не пойдет». И мы меняем эту ситуацию. В частности, с израильским танцем, мы в этом году будем делать израильский фестиваль, но сразу договариваемся, что следующим будет российский фестиваль в Израиле. И уже в этом году к нам приезжает директор Центра «Сюзан Даляль», чтобы отобрать коллективы, которые смогут стать его участниками. В России есть балет — это экспортный продукт. Но есть современный танец, которые на мой взгляд не хуже. Поверьте мне, на Западе тоже много слабых работ. И тот факт, что практически из одинакового количества заявок мы отобрали гораздо больший процент российских работ, это подтверждает. В целом, я считаю, что в России ситуация с современным танцем неплохая, но есть системные проблемы.

АК: О какого рода проблемах вы говорите?

ВК: Вопрос в том, чтобы понять, в какой системе координат находится современный танец. Все компании, которые более или менее выживают, имеют государственное или городское финансирование. Театральное искусство не может обойтись без государственного участия. Выдерни государственную поддержку из любого успешного сейчас театра, того же Мариинского театра, и он не сможет выжить. Если мы не будем создавать прецеденты, когда государство включает в свой бюджет современный танец, то театров современного танца появляться не будет. То есть не будут появляться рабочие места, выпускники хореографических вузов так и продолжат либо убегать на Запад, либо уходить в преподавательскую деятельность. Уже сейчас в Петербурге танцовщиков современной хореографии единицы, то есть ситуация на уровне катастрофы. Такой ситуации не было даже в 1990-е годы. Потому что те, кто хоть что-то умеет, уже пристроены, либо уехали, либо забыли, что такое танец, и занимаются исключительно проведением мастер-классов. На Западе, в Швеции, например, современных компаний штук двадцать: не понравилось в одной, можешь попробовать себя в другой. В Москве только «Балет Москва» может предложить что-то стабильное, а в Петербурге – вообще никто. Мы пытаемся это делать, но даже у нас не получается.

Я бы не проводил фестиваль, если бы на него не приходили люди. Вопрос не в зрителях, аудитория есть. Конечно, не огромная, но она такая же – может быть чуть-чуть меньше – чем на Западе.

АК: Но здоровое существование системы, это не только поддержка, но и аудитория. Невнимание государства к современному танцу связано с неосведомленностью конкретных чиновников или аудитории в целом?

ВК: Аудитория, конечно, осведомлена. Я бы не проводил фестиваль, если бы на него не приходили люди. Вопрос не в зрителях, аудитория есть. Конечно, не огромная, но она такая же – может быть чуть-чуть меньше – чем на Западе. Если вы приедете в Голландию в театр «Korzo», у них самый большой зал на двести мест. И они счастливы, когда он наполнен. И не могу сказать, что он наполняется каждый спектакль. Двести – двести пятьдесят человек — это потолок театров, которые занимаются современным танцем. У нас есть огромное преимущество, и сами голландцы это отметили. Наша аудитория моложе. Когда появляется новый жанр, на него подсаживаются молодые люди и они вместе с этим жанром стареют. Грубо говоря, если современному танцу Голландии лет двадцать — тридцать, то публика у них в основном пятидесятилетняя. У меня нет опасений, что у нас не будет публики. Вот почему ключевое значение имеет государство. Если современный танец становится частью государственной политики, то выделяется определенное финансирование, которое позволяет хотя бы платить зарплаты, аренду. И чтобы у этого дела была перспектива, нужна какая-то формализация, чтобы люди могли связывать себя с этой профессией в будущем, как хореографы, как исполнители. И это та сверхзадача, которую мы пытаемся перед собой поставить.

АК: Вы мыслите такими организационными единицами как театр, компания. Но есть же тенденция существовать как независимый танцевальный художник. Кроме того, есть магистерская программа Академии им. Вагановой, которая таких людей выпускает. Но насколько я вижу, они не очень вписываются в формат платформы?

ВК: Не вписывать их в формат платформы — это не мое решение, оно коллективное. То, что делает «Вагановка» — это такой эксперимент, и пока не понятно, куда он идет. Опять-таки никто не отказывался от работ, потому что они оттуда. То, что было заявлено на данный момент, проигрывало в «конкурентной борьбе» с другими коллективами, которые показали лучшее качество. У нас, например, будет участница из Нижнего Новгорода Полина Зырьянова, которая занимается «буто», для нас она стала открытием, мы даже на видео почувствовали энергетику человека.

Vozduh-c-unknown

Компания «Воздух» (Краснодар), «Всечтоямогубыть».

АК: Если смотреть на историю современного танца, то это всегда был эксперимент, всегда работа с какими-то общепринятыми критериями качества? Что в этой ситуации для вас «качество»? Это исполнительское мастерство?

ВК: Это энергетика, которой исполнитель наполняет пространство. Когда я прихожу на какой-то перформанс и вижу пустоту, пустоту в глазах, пустоту в голове, но при этом по форме действо подходит под определение современного танца, мне кажется, что меня обманывают. Когда мне подсовывают профанацию как искусство, а пустоту как значимость. Я просто не понимаю, почему я должен тратить на это свое время и деньги? Поэтому энергетика для меня критерий номер один. Если мы говорим о танце или пластическом театре, он подразумевает танцевальную подготовку. В любом случае, если ты хочешь показывать возможности своего тела, оно должно быть готово. Оно может быть толстым, худым, любым, но оно должно быть готово, чтобы его показывать. Есть спектакли, где участвуют люди с ограниченными возможностями, но они готовы, они знают зачем. Когда смотрю работу, я всегда спрашиваю, зачем ты вышел на сцену, что ты хочешь мне сказать? Я не хочу выглядеть консерватором, но любой проект должен иметь под собой профессиональное понимание качества.

АК: Получается, что качество — это способность делать более понятные работы? И фестиваль для вас это платформа в большей степени ориентированная на понятные работы, нежели на эксперимент?

ВК: Эксперимент в том чистом виде, который я позволяю себе делать в своем «Black Box», для аудитории максимум пятьдесят зрителей, на крупном фестивале не особенно имеет смысл. Все-таки платформа прежде всего должна быть для эксперимента, который уже проявил себя. При этом, мы не говорим о том, что это должны быть обязательно известные хореографы. Помимо участницы из Новгорода Полины Зырьяновой, о которой я уже говорили, у нас есть Павел Глухов, о котором до отбора я тоже никогда не знал. Есть группа «Воздух» из Краснодара. Одна из ее руководителей восемь лет назад занималась у нас, потом вернулась в Краснодар, открыла своей коллектив. Снова приезжает к нам, но уже со спектаклем, это большая перемена. Они привозят эксперимент, но он уже «созрел» для выхода на большую аудиторию.

Вадим Каспаров — сооснователь Санкт-Петербургского Дома танца «Каннон Данс» (1997). Заведующий кафедрой «Современной хореографии и танцевальной терапии» в Университете физической культуры им.П.Ф.Лесгафта (2002-2006). Создатель и руководитель проектов Международный фестиваль современного танца «Open Look», Национальная платформа современного танца и театра «Russian Look», Фестиваль танца и литературы «Пластика слова», Фестиваль современного танца для детей «DANCE 4 KIDS», Фестиваль танцевального кино «Кинотанец», Фестиваль невербальных премьера «Точка отсчета», «Фестиваль джазового танца и музыки», Фестиваль современного французского танца “France Danse”, и многих др. За время существования «Каннон Данс» организовал мастер классы более 600 зарубежных педагогов, представил более 200 танцевальных спектаклей зарубежных и российских коллективов. Креативный продюсер программы «Лаборатории танца для детей DANCE4KIDS». Продюсер 4 проектов, номинированных на Национальную театральную премию «Золотая Маска».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика