ЕСТЬ или НЕ ЕСТЬ. Интервью с Ольгой Духовной.

Foteini Christofilopoulou
Ольга Духовная 2

Фото: проект VIDEOЛОГИ  о современном танце в России, http://videologi.ru/

27 и 28 ноября в рамках фестиваля NET в Москве была показана работа Бориса Шармаца Manger. По этому случаю мы поговорили с танцовщицей Бориса Шармаца Ольгой Духовной о самом спектакле, особенностях его исполнения, рабочем процессе и о том, какой он сейчас современный танец.

Катя Ганюшина (КГ): Ты уже много лет работаешь с Борисом Шармацем, расскажи, как проходила работа над спектаклем Manger?

Ольга Духовная (ОД): Да, я сделала с Борисом уже пять спектаклей. Обычно он точно знает, что хочет сделать. Условно говоря, когда он приходит на первую репетицию, у него в голове уже есть готовый спектакль. С Manger было по другому, он был слегка растерян. Для этого спектакля Борис решил взять изначально проигрышную идею, потому что процесс еды – это визуально неинтересно. Ты берешь что-то, кладешь это в рот, оно исчезает, и на этом шоу заканчивается, ты дальше не видишь никаких процессов. Он хотел найти задачу, которая будет не помогать, а мешать исполнителю. В итоге спектакль построен на трех абсолютно противоречивых действиях. Мы одновременно должны двигаться, петь и есть. Когда ты ешь, это мешает тебе хорошо петь; когда ты поешь, это мешает тебе хорошо танцевать, потому что ты задыхаешься; а когда ты танцуешь, то забываешь есть. И в течение часа, пока длится спектакль, мы находимся в постоянной борьбе с этими тремя задачами. Это главное в Manger. Здесь нет никакой истории, мы не отталкивались от текста или музыкального произведения. Эти три задачи – есть, двигаться и петь одновременно – были точками отсчета.

КГ: Ты же ведь еще и выпускница P.A.R.T.S, школы Анны Терезы де Кеерсмакер. Она и Шармац – это ведь какие-то разные полюса современного танца, начиная от того, что каждый под танцем понимает, и заканчивая тем, как создает свои работы. Ты, как инсайдер, как можешь это охарактеризовать?

ОД: Во-первых, Борис называет то, что он делает, не-танец – изначально все это направление называется не-танец. А у Анны Терезы это прямо танец-претанец, и с этим очень трудно поспорить. Во-вторых, Анна Тереза известна тем, что работает с музыкальной структурой. С математической точностью умеет работать с музыкальной партитурой и воплощать ее в виде движения. То есть, ты как будто смотришь музыку. Для Бориса музыка – это вообще последнее, что в спектакле появляется. Он очень часто использует какие-то коллажи. В Manger, например, нет никакой другой музыки, кроме той, которую создают сами танцоры. Мы поем отрывки инструментальных произведений, в том числе Бетховена, инструментальную музыку 13 века, после этого переходим на поп-песни, хип-хоп, звуки уличной демонстрации, потом читаем текст, который Tarkos написал про человека из говна (bonhomme de merde) и т.д. То есть, абсолютно нелогичный микс. Для Бориса музыка, это, скорее, такой эмоциональный ряд, который он нащупывает в процессе постановки, но никогда не отталкивается от него, в отличие от Анны Терезы.

КГ: А над своими спектаклями он работает вместе с танцовщиками или эту изначальную свою идею четко в единоличном авторстве реализует?

ОД: Вместе с танцовщиками, конечно. Так сейчас, по-моему, почти все европейские хореографы работают. Чтобы тебе стали движения показывать – забудь, никто не покажет. То есть, хореограф – это тот, кто отвечает за принятие решения, а не тот, кто отвечает за движения. Борис приходит со своими идеями, говорит, давайте поработаем над тем или вот над этим. Мы импровизируем, ищем, потом начинает вырисовываться материал, и, с течением времени, он фиксируется. Борис занимается глобальной структурой. А создать, проработать и зафиксировать свою «роль» — это уже работа перформеров. Я даже не знаю, может, у нас половина танцовщиков до сих пор импровизирует в спектакле. То есть, направление мы все знаем, структура очень четкая, но внутри – свобода. Каждый из нас создал собственный материал. Но Борис полностью отвечает за принятие решения, и у нас нет никакой демократии из серии «как вы думаете, как нам лучше здесь расставить части? давайте проголосуем!» Никогда. Он с нами не совещается, это конкретно его видение.

У Анны Терезы, как ни странно, происходит то же самое. Танцовщики сами делают свои соло, дуэты, трио и т.д. Просто они делают это все в ее хореографическом стиле.  Очень узнаваемом. У Бориса такого нет. Он, например, взял двух танцовщиков Rosas, бывшую балерину, драматическую актрису и т.д. Все абсолютно разного возраста, роста, комплекции. Человеческий коллаж. Он ищет в людях какое-то их собственное качество. Чтобы одно и то же движение все по-разному делали. Синхроны любит, но никогда их не чистит. Так же он и к костюмам относится. Ему выбор костюмов кажется полной ерундой. Для Manger, кто в чем пришел на репетицию, то и стало костюмом. Он исключительно глобально мыслит, блоками такими.

КГ: А как ты думаешь, вот эта его одиозность, популярность, она с чем связана?

ОД: Ты знаешь, интересно, что когда я начала с Борисом работать, я вообще почти не знала, кто он такой. Когда я училась в Брюсселе, он еще не был известен за пределами Франции. И вот сейчас, проработав с ним шесть лет, я иногда думаю: а с кем бы я еще хотела поработать во Франции, кроме Шармаца? Начинаю размышлять и прихожу к мысли, что ни с кем. То есть, мне повезло натолкнуться именно на того человека, с которым мне очень интересно работать. Поэтому я не объективна, но мне кажется, что он такой знаменитый, потому что он действительно крутой. По крайней мере во Франции я никого больше не знаю, кто бы был такой же по значимости современный художник. Не хореограф, а именно современный художник. Он занимается современным искусством, то, что он делает вышло за рамки танца. Мы даже на сцене с последними спектаклями не выступаем. В то же время он закончил Парижскую Оперу, это классический танцовщик, он очень любит физическое действие. Ни один спектакль Шармаца не проходит без того, чтобы ты не умер от изнеможения. Чисто концептуальный «танец» уже порядком надоел – когда танцоры выходят на сцену, сидят, лежат, читают какие-то тексты. Занимаются чем угодно, но только не движением. Шармац совместил концептуализм и физическое действие. Но при этом там нет вот этого «красивого» танца. По сути ему все равно, какая форма – он не мыслит этими категориями. У него каждый жест заряжен какой-то его личной историей, энергией и физически очень точный. При этом он не говорит «вот, я вытягиваю руку, представляю лучики света, которые тянутся от пальцев в небо». Этого нет. Он говорит «мы двумя пальцами касаемся своей гортани, сильно надавливаем». Никаких метафор – одна конкретика. Но эта точность жеста погружает в определенное состояние. В Manger эти физические задачи, которым мы следуем, они нас помещают в какое-то странное, особенное пространство. При этом, мы ничего не изображаем. Это чисто физиологический процесс. Он нашел кнопки, которые запускают определенный механизм. И это всегда работает. В этом смысле он очень крутой хореограф.

Foteini Christofilopoulou

КГ: А ты ведь делала много своих работ до того, как стала у Шармаца танцевать? То есть, будучи хореографом, сделала осознанный выбор быть исполнителем?

ОД: В какой-то момент я стала очень страдать, потому что все больше стала делать работ как хореограф и не танцевала сама, или танцевала сама у себя, но это по сути то же самое. А мне было всего 24 года. И я очень хотела танцевать. Говорила себе: преподавать и быть хореографом я могу и потом, а когда я еще смогу порубиться по-настоящему, попотеть, дойти до грани? Поэтому, когда я переехала во Францию, мне очень хотелось именно работать танцовщиком. Собственно, этим я и занималась. Через несколько лет я еще поступила в Angers на двухлетнюю магистерскую программу, где сделала последний свой спектакль под названием “Хоровод”. После этого у меня родился ребенок, и год мне было вообще не до того. Потом как раз мы ставили Manger, целый год была очень интенсивная постановка, мы ездили на гастроли, много показывали. У меня не было времени. И вот в настоящий момент я готовлю свой новый проект, пока в голове. Я не чувствую себя готовой сказать,«все, я не хочу больше работать на других людей, я хочу работать только на себя». Мне бы хотелось совмещать. Мне повезло, мне очень интересно работать с Борисом, и у меня нет никаких проблем с моим бытием танцора. Но я бы очень хотела снова начать делать свои проекты.

КГ: С учетом твоего опыта учебы в различных европейских школах, твоего опыта работы с Борисом Шармацем, и какого-то пребывания в контексте европейского современного танца, ты бы могла как-то описать, какой он сейчас, современный танец? Куда движется, чем занимается?

ОД: Современного танца огромное множество существует, как выяснилось. Даже в той же Франции. Но мне кажется, что танец возвращается к своей физической составляющей. Был момент, когда все перестали танцевать, танцевать стало практически стыдно, нехорошо, и танец настолько ушел от своей физической сути, что это стало просто очень странно. Потому что танец – это наш материал, мы все равно про тело. И отказ от самой базы, от самого истока вещей все же несколько пугает. И в этом смысле танец, когда мы двигаемся, потеем, убиваемся, а не разговариваем или не читаем философские тексты, он вернулся. И в то же время он действительно ушел от красоты формы, и причем мне кажется, ушел уже очень далеко.

КГ: Если уходит форма, уходят разговоры, уходят тексты, что в таком танце остается для зрителя? Что он может считать?

ОД: Если говорить про Бориса, мне кажется, что сохраняя неформальность, присущую современному танцу, он нащупал некую новую эмоциональность. В его спектаклях страхи, сексуальность, желания, фрустрация, боль, скорость, изнеможение. Все эти человеческие базовые эмоции, телесные проявления. И наконец-то мы можем видеть их как есть, в чистом виде. Это то же самое, о чем говорит классический балет. «Ты меня бросил, ты разбил мне сердце». Но, в отличие от балета, он идет напрямую к разбитому сердцу. В прямом смысле.

Например, Manger трудно назвать красивым спектаклем. И когда я его исполняю, это… как моя плохая карма за все прошлые жизни, потому что это супер тяжело. Я в депрессию впадаю от этого спектакля, меня тошнит уже от бумаги. Но, в то же время, это очень красивый спектакль, потому что он что-то очень глубокое и животное затрагивает. Прежде всего в исполнителях. И если танцовщики сами проживают это как некое путешествие и их куда-то в глубины уносит, то зритель, который наблюдает за этим, не может этого не почувствовать, не может остаться к этому равнодушным. Такое ощущение, что мы снимаем кофты, потом кожу, вываливаем зрителю все, что у нас есть – полная беззащитность в этом смысле, полная отдача.

Шармац умудряется найти какую-то такую радикальность, эмоциональность: что-то безумно гадкое или трогательное, или дикое, но при этом поместить это в очень четкие простые структурные рамки. Например, когда мы начали работать над Manger, мы работали с настоящей едой – жареная  курица , сельдерей, перец, фрукты, овощи, сладкая вата, шоколадки, чипсы. Но в результате мы едим белую стерильную бумагу А4. И происходит все то же самое – нас тошнит, нам плохо, она прилипает к губам, ранит до крови, мы задыхаемся, она застревает в гортани. Происходит своего рода формалистический апокалипсис. При этом все просто до невозможности.

Ольга Духовная – танцовщица, хореограф, преподаватель. Закончила знаменитую школу P.A.R.T.S. в Брюсселе. В 2009 была стипендиатом программы DanceWeb (ImpulsTanz Festival). С 2010 работает с Борисом Шармацем – «Levée des conflits» (2010), «Enfant» (2011), «Flipbook» (2013), «Manger» (2015), «Aatt enen tionon» (2016), «danse de nuit» (преьера – осень 2016). Принимала участие в проекте Бориса Шармаца «20 choreographers of XX century». С 2012 также работает с французским хореографом Мод Ле Пладек («Democracy» (2012), «Concrete» (2015)). В 2014 получила магистерскую степень по танцу от CNDC Angers / University Paris 8. С 2013 года совместно с видеохудожником Константином Телепатовым ведет лабораторию видеотанца в России и Франции.

 

Спасибо Мария Данилова за помощь в расшифровке аудиозаписи интервью

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика