1 июля 2014 - 0 Comments - Интервью, События -

МЕДИА-ПЕРФОРМАНС. Интервью с сингапурским художником Дэниелом Коком.

1

1

Нашим безоговорочным фаворитом на прошедшем фестивале медиа-перформансов на «Платформе» стал сингапурский художник Дэниел Кок, показавший две работы The Gay Romeo и Q&A.

Дэниел Кок — перформер, хореограф, преподаватель, исследователь современной культуры. С отличием окончил Goldsmith College (Лондон) по направлению «изящные искусства и теория критики», магистерскую программу Solo/Dance/Authorship (SODA) в Inter-University Centre for Dance (HZT) (Берлин) и другие учебные программы, стипендиат DanceWeb Impulstanz (Вена, 2011). Работа The Gay Romeo, показанная в рамках фестиваля медиа-перформансов на «Платформе», вошла в шорт-лист 2014 года фестиваля Aerowaves (Европа).

Анна Кравченко: Меня заинтересовало, что в своих работах ты много используешь инструменты социологических исследований — интервью, опросы и прочее. Почему для тебя это представляет интерес?

Дэниел Кок: Я уже долгое время занимаюсь тем, что называется практические исследования (practice-based research), как, например, магистерская программа в Берлине (Solo/Dance/Authorship (SODA), Inter-University Centre for Dance (HZT)), и программа в Брюсселе (Advanced Performance and Scenographic Studies (APASS)) в прошлом году. И меня все больше и привлекает практическая деятельность, которая в тоже время позволяет исследовать что-либо. Для меня это стало интересно, как ответ на вопрос : «почему я художник?». Ведь до этого я много лет был учителем, а в этой работе большое значение имеет, на каком языке ты говоришь с людьми, что ты даешь, и что приобретаешь в общении с ними. Я начал изучать, как работают другие исследователи, чему художник может у них научиться, как он может использовать их инструменты в своей работе и даже непосредственно в самом спектакле. Я обнаружил, что социологи и антропологи в своей работе сталкиваются с проблемой собственной субъективности, они сами становятся проблемой. А художник всегда такой проблемой в своем исследовании являлся. И я подумал, возможно, мы можем помочь друг другу, мы можем обменяться идеями по этому поводу. Эти размышления у меня были давно, но в работе Q&A я первый раз использовал инструменты качественного и количественного анализа. Потом мне стало интересно, как эти инструменты можно использовать для манипулирования спектаклем. Мне стал интересен коммуникационный, диалоговый аспект подобного исследования. Это стало важной составляющей работы The Gay Romeo. Но эта работа не про изучение людей и выставление их на всеобщее обозрение, она как раз про раскрытие меня. И мне показалось, что это может быть альтернативным путем исследования.

Катя Ганюшина: Мне как раз показалось, что аудитория в обеих работах, это какой-то очень важный аспект, можно сказать центральный. И это заставило меня вернуться к мысли о том, что зритель — это, возможно, самая важная вещь, которая делает художника художником. Как ты относишься к этой идее?

ДК: Самая важная? Не знаю… Когда зрители приходят на спектакль, они не обязательно хотят увидеть спектакль про себя, они вполне готовы увидеть спектакль о художнике и его жизни. Да, конечно, мне интересен обмен, любой тип отношений, в котором, мы не просто встретились и 1+1 стало 2, а 1+1 стало Х. И этот Х — это то, что мы разделяем. Я из Сингапура, и многие аспекты нашей политики и общественной жизни связаны с тем, что люди обожают совместное времяпрепровождение, но вместе с тем они растворяются в этом совместном опыте. Когда я был христианином некоторое количество лет, я был совершенно поглощен этим американским евангелизмом. У меня не было ни единой возможности в этом усомниться или хотя бы взглянуть на это со стороны, пока я был внутри. И, я надеюсь, что в моей художественной практике, встреча с публикой, которая смотрит на меня, и для которой я что-то показываю, как раз позволяет отстраниться и увидеть более широкую картину. Ты сильнее осознаешь разные вещи, ты как будто бы внутри, и при этом снаружи. И ты можешь быть и тем, и другим одновременно. И это, что мне интересно.

АК: У меня было ровно такое же чувство вчера (на спектакле The Gay Romeo), когда ты начал использовать освещение как индикатор разного типа ощущений зрителя в отношении того, что происходит на сцене. Как будто добавился какой-то еще один слой в работе, создалась ситуация вот этой более широкой картины, о которой ты говоришь. И это не было чем-то банальным, хотя все возможные реакции зрителя известны и понятны. Это было очень интересно.

ДК: Да, наверное, в Q&A этого меньше, там больше игры. Я сам сейчас много задаю вопросов этой работе. Q&A я создал в 2009, а The Gay Romeo в 2011. И сейчас, в 2014, я пытаюсь как-то распространить этот метакритический опыт, и вместо того, чтобы учить друг друга чему-то в духе «я знаю, что ты знаешь, что я знаю», я пытаюсь найти какой-то баланс в этом педагогическом опыте. Потому что иначе я опять просто учитель.

АК: А что заставило тебя переключиться с учительской работы на художественную практику?

ДК: Я изучал в Лондоне изобразительное искусство изначально (Дэниел получил диплом бакалавра факультета Fine Art & Critical Theory в школе Goldsmiths — ред.). Там я учился на стипендии сингапурского правительства, и по ее условиям, после окончания я должен был вернуться в Сингапур и 8 лет отработать там учителем. Я подумал, черт, я не хочу быть учителем, но вариантов не было. Я уже в 2002 начал создавать свою хореографию, но редко выезжал за пределы Сингапура, пока в 2010 году я не стал заниматься хореографией профессионально.

КГ: В твоей работе Q&A вчера на Платформе тебя действительно удивил тот факт, что для русских респондентов то, что было важным в работе, и то, что считалось популярным, оказалось противоположными вещами? У меня есть предположение, что это произошло, потому что в России, скорее всего на вопросы анкеты отвечали, хореографы, художники и танцоры. И здесь есть такое ощущение, что то, о чем хотим говорить мы, как художники, непопулярно у публики.

ДК: Что мне нравится в Q&A, — а я делаю ее уже десятый раз — это предпоследний вопрос, он самый важный. Ответы по разным городам отличаются не очень сильно, но эта разница очень важна. Я увидел, как различается публика в Европе и в Азии, даже в Гон-Конге и Сингапуре, но при этом все, что было важным, всегда было и популярным у той или иной публики. Но такую ситуацию, как в России, я увидел впервые. Может быть, проблема была в том, что в опросе приняли участие только 39 человек, может быть, это было связано с возрастом респондентов. Но, конечно, это очень меня удивило. Возможно, проблема была в языке. Например, что в России означает слово «культурное наследие»?

АК: Да, в России под этим, скорее, понимают богатства, сокровища, а не какое-то общий опыт.

ДК: Тогда понятно, в такой ситуации поп-культура становится современной и связана со словом современный, и опрос показал ее важность. Но мне все-таки кажется, что я обнаружил интересные тенденции. И мне всегда нравится наблюдать за людьми, когда я показываю сравнительную таблицу по другим городам. Публика, в принципе, везде очень разная. В Лондоне тебя всегда поддерживают, в Сингапуре люди с радостью принимаю участие в действии, а в Швейцарии люди сидят с непроницаемыми лицами. И мне показалось, что здесь было похоже на Швейцарию. А на показе The Gay Romeo было тяжелее, чем на показе Q&A. Мне бы хотелось, чтобы на первом показе было больше представителей ЛГБТ.

АК: В связи с этим я хочу задать вопрос. Когда ты открываешь что-то личное, когда ты говоришь о личном, о своей сексуальной жизни, это обычно всегда носит характер солипсизма. Но вчера (на показе The Gay Romeo) ничего подобного не произошло. Ты смог так об этом говорить, что это было каким-то общим переживанием, и очень тронуло меня с точки зрения отношений, вообще. Можешь ли ты как-то сформулировать, как личное становится тем общим, что могут разделить с тобой другие?

ДК: Я никогда не думал об этом в таком ключе. Но, вот, например, мы с вами втроем решили сделать работу вместе. Вместо того, чтобы говорить, что каждый из нас приносит в проект, или думать о том, как же нам скооперироваться или поддержать друг друга, мы думаем о том, какие каждый из нас уже имеет отношения. Каждый из нас уже связан со многими вещами, ты уже сумма каких-то отношений, даже до того, как мы начнем работать вместе. Одна из таких связей — это наши контакты с другими людьми. И когда мы собираемся вместе, чтобы подумать о спектакле, который мы собираемся вместе создать, мы не думаем о том, что каждый из нас представляет из себя как художник, или что он хочет привнести в этот проект. Мы, в первую очередь, утверждаем, что все, что мы хотим сказать, исходит не от нас самих, но всегда имеет какие-то связи с огромным количеством других людей. Таким образом, индивидуальное всегда единственное и множественное число. И аудитория, это единственное и множественное число одновременно. И художник, это единственное и множественное. И этот конфликт мне нравится.

fokus_gay-romeo_1

АК: А в этом конфликте почему ты выбираешь именно танец, как инструмент?

ДК: Это хороший вопрос. Я обожаю танец, при этом я никогда не посещал танцевальную школу. Танец, таким образом, для меня всегда что-то очень желанное, то, что я хочу делать, то, что я хочу пережить. От этого у меня все время такое ощущение, будто я подглядываю в окно танцевальной школы в попытках повторить их движения. У меня никогда не было профессионального танцевального образования до тех пор, пока я не поехал в Берлин изучать танец. Там было много интересного концептуального танца, но там никто не танцует. Никто не танцует, в смысле, никто не потеет. И я решил, что во всем, что я буду делать, я буду буквально танцевать, потеть. В конце каждого спектакля я должен быть просто изможден. Я тогда задумался, что вообще танец для меня означает. И это, в первую очередь, работа, это труд, это усилие, это расходование энергии. Я всегда танцую так, чтобы эта физическая работа была видна. В 2007 году я стал заниматься танцем с шестом (pole dance). И это, конечно, очень интересный опыт. Знаете, вместо того, чтобы контемпорари идти танцевать, я пошел этим заниматься. А этот вид танца как раз очень интересен с точки зрения отношений танцора и зрителя — как я и сказал вчера, есть 7 разновидностей отношения зрителя к такому танцору. Это то, что мне нравится в этом танце. И в то же время, этот танец, как объект, как реди-мейд Марселя Дюшана. Это готовый объект — у тебя есть конкретное представление, что такое танец с шестом. Вот эти два подхода в работе с танцем, как физическим усилием и культурным артефактом, который уже существует, меня и привлекают.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика